«Палач-караульщик» А. Субботин

Конец марта. Я возвращался после длительной про­гулки по пробуждающемуся, но всё ещё зимнему лесу. До моего дома оставалось немного, когда, про­ходя деревянные застройки частного сектора, я был остановлен особенным выкриком большой синицы, раздавшимся с рябин в палисаде одного из домов. Опыт подсказывал, что это голос птицы, находящейся в смертельной опасности. Через мгновение я успел лишь заметить, как тельце птички забилось в перепле­тении тонких рябиновых веток – в тот момент, когда туда же внезапно бросилась другая, более крупная птица. В сплетении ветвей, словно в клетке, началась потасовка. Но вот синица всё же вырвалась из при­родной ловушки, волоча за собой, как на магните, ту, другую, неутомимо её преследовавшую. Последняя была почти в два раза крупнее; возможно, так каза­лось из­за длинного хвоста. Дистанция, разделяю­щая жертву и её преследователя, была минимальна и колебалась в пределах 15-­30 см. Несмотря на всю быстроту и мастерство той, второй птицы, она всё же как­то не походила на настоящего хищника. Однако погоня была настолько стремительной, что обеих птиц было невозможно рассмотреть. Неизвестно, сколько ещё продолжалось это воздушное преследо­вание, но птицы скрылись за крышей дома, и больше я их не видел. А потому, каков исход этой воздушной охоты – остаётся только гадать.

Хотя наш охотник «носит» чёрную «маску», мы всё же разоблачим его: мучителем синицы был большой, или серый сорокопут – как ни странно, тоже пред­ставитель отряда воробьинообразных, но, несмотря на это, настоящий охотник до всего живого, что в пределах его размеров и силы. Насекомоядный в гнездовой период и всё бесснежное время, но превращающийся в хищника с приходом зимы; даже хищновато загнутое остриё его клюва как бы напо­минает, кто перед нами. Он никогда не улетает дале­ко, чтобы перезимовать, а лишь смещается южнее.
Да и зачем куда­то лететь, когда все его жертвы рядом. Несмотря на то, что сорокопут не принад­лежит ни к ястребиным, ни к соколиным, этот наш самый маленький пернатый охотник столь же отча­янный и отважный, как ястребы и соколы.
В средней полосе России серые сорокопуты обыч­но начинают встречаться – как правило, в одиноч­ку – со второй половины осени, где­то с середины октября, когда заметно похолодает, а с деревьев и кустов начнёт облетать листва. Тогда птицы стано­вятся заметными, они обычно сидят на макушках молодых деревьев, кустов или на проводах ЛЭП.
Учащающиеся встречи с ними в этот период говорят об откочёвках птиц северных популяций в южном направлении. Часть птиц зимует в средней полосе, хотя и не каждый год. И насколько этот вид обычен поздней осенью и в предзимье, настолько же обычен он и в начале весны – в марте­первой половине апреля. Совершенно понятно, что птицы, откоче­вавшие южнее, теперь мигрирует обратно на север.
Последних сорокопутов в своей местности я отме­чал в самом начале мая, что в общем­то поздновато для этих северных птиц. Более поздних, в том числе летних, встреч с этим видом у меня не было.
У большого сорокопута есть одна интересная черта: если вы увидели его сегодня, особенно в местности богатой добычей, то с большой долей вероятности сорокопут порадует вас своим появ­лением в том же самом месте и завтра, и в после­дующие дни. Как­то с середины августа, на одном и том же участке шоссе на большом лугу, поросшем кустарником и разнотравьем, я почти ежедневно наблюдал одну и ту же особь большого сорокопута.
Он всегда сидел на проводах около дороги и, опу­стив голову, караулил мелких грызунов. Любопытно, что к проносящимся машинам он совершенно при­вык и никак на них не реагировал. Весь сентябрь и начало октября сорокопут не покидал своего охот­ничьего участка. Как долго после этого он еще дер­жался здесь – я не знаю, поскольку в дальнейшем навестить его мне не удалось.
Осенне­зимняя деятельность большого сорокопу­та достойна слов и внимания. Как уже говорилось, в этот период у него особенно обостряются хищни­ческо­разбойничьи наклонности. Жертвами сороко­пута с осени до весны могут стать практически все осёдлые и перелётные мелкие воробьиные птицы, обитающие там, где появляется этот кочевник, а также мелкие млекопитающие: некрупные полёвки, мыши и землеройки. Таким образом, сорокопута зимой смело можно называть настоящим хищником, нападающим на всех теплокровных животных, кото­рых он способен одолеть.

Способ охоты большого сорокопута всегда одина­ков: усевшись на присаду, естественную или искус­ственную, высотой от метра до двадцати метров, наш охотник, не поднимая головы, сидит на одном месте, выжидая добычу. Он мгновенно реагирует на любое движение внизу или в стороне, будь­то серая полёвка, выдавшая себя пробежкой, либо стайка чечёток, взметнувшаяся над заснеженным бурьяном. Сорокопут, вычислив жертву, тотчас же бросается на неё. Результат броска различен: в большинстве случаев происходит промах, и тогда хищник ни с чем возвращается на прежнее место либо перелетает на новое.
Особенность караулить добычу отражена в видовом названии сорокопута – excubitor, т.е. сторож, кара­ульщик. Его дозорными постами могут быть любые высокие объекты. Однажды, наблюдая за одним и тем же сорокопутом, обосновавшимся на большом лугу, в течение нескольких октябрьских дней я заметил, что точками наблюдений для него, как правило, были высохшие колючие соцветия чертополоха. Кроме того, он часто любил присаживаться на вертикально торчащий из земли полутораметровый прут арматуры и двухметровый железобетонный столбик, установ­ленный когда­то военными­ракетчиками на искусст­венном холмике. Здесь уместно отметить ещё одну яркую, всегда бросающуюся в глаза особенность сорокопута, которую я наблюдал у всех пролётных и зимующих особей без исключения: на каком бы деревце или кусте не располагался наш охотник, кара­уля добычу, он всегда сядет на кончик самой верхней веточки. Ощущение такое, что сорокопут забирается как можно выше для лучшего обнаружения добычи.
Но высота эта всё же ограничена, и сорокопут, будучи птицей небольшого размера, обычно не поднимается выше макушек молодых деревьев. Садится он и на землю: несколько раз зимой на оживлённых трассах приходилось видеть, как сорокопуты взлетали с обо­чин, потревоженные движущимся автотранспортом.
Основные места обитания сорокопута – открытые стации: пастбища, луга с кустарником, разреженные лиственные, преимущественно берёзовые или оси­новые мелколесья и перелески, сельские пустыри, обочины дорог с ЛЭП, заболоченные заросли кустар­ника, старые торфяники и т. п. Там, где нет деревьев, электролиний и чертополоха, а местность изобилует потенциальной добычей – полёвками, например – у сорокопута имеется ещё один охотничий приём.
Набрав нужную высоту, птица вдруг зависает в одной точке, подобно пустельге. В этот момент её дви­жения точь­в­точь схожи с трепетанием в воздухе соколка – голова устремлена вниз, глаза и ловят малейшее движение, корпус тела строго неподви­жен, приспущен длинный, чёрный с белым хвост, а взмахи крыльев настолько часты, что сливаются в одно неразличимое взглядом пятно. Дальше – как повезёт; если бросок удачный, сорокопут хвата­ет жертву и уносит на любой высокий объект, где принимается за разделку. Невольно напрашивается вопрос: как представитель воробьиных способен перетаскивать свои жертвы? Это ещё одна уникаль­ная способность большого сорокопута, отличающая его от всего воробьиного царства.
В начале ноября 2013 года, мокрым и холодным днём я проезжал полевой дорогой мимо зарослей ивняка и молодых перелесков. Неожиданно перед собой я заметил странно летящую некрупную птицу, которую принял за плохо летающего слётка серой куропатки. Птица была необычна и ни на кого не похожа.

Изо всех сил взмахивая крыльями, она, тем не менее, двигалась крайне тяжело и медленно – казалось, её можно было догнать бегом. Изредка она снижалась при попытках короткого планирования, но в целом её полёт был прямолинеен и напряжён. Видно было, что птице что­то мешало. Держась трёхметро­вой высоты, странное существо перелетело закуста­ренный луг, преодолев не менее 200 метров, после чего, долетев до заболоченного кустарника, скрылось в его ветвях. Не сразу я догадался, что это был соро­копут. А напряженность полёта объяснялась тем, что хищник в лапах нёс какую­то добычу, масса которой была для него вполне ощутимой. На большом рассто­янии я не смог рассмотреть, кого именно перетаски­вал сорокопут, зверька или птицу, но отдал бы многое за то, чтобы это узнать. Интересно, что в полёте сорокопут пытался воспроизводить свою характерную волнистую траекторию, чередуя взмахи с планирова­нием, но ему практически не удавалось этого сделать из­за тяжести ноши. При попытке планирования его неодолимо тянуло вниз, а потому напряжённый полёт и состоял почти исключительно из усиленных взмахов.
Но главное, сорокопут перетаскивал свою добычу не в клюве, как это делают другие воробьиные птицы, а в лапах, подобно настоящим дневным хищникам.
Однако самая оригинальная особенность большого сорокопута, как и сорокопутовых вообще – привычка накалывать свои жертвы на острые ветки, колючки, шипы или втискивать добытых животных в развилки веток. Так он заготовляет добычу впрок, а кроме того, закрепление добычи облегчает ее разделывание. За такую особенность сорокопут получил первое, родо­вое своё название – Lanius, что означает, мясник, палач. В феврале 2001 года я совершенно случайно натолкнулся на разделочно­кормовую точку соро­копута, когда с трудом продирался сквозь тесное мелколесье и ивняк, полностью заполонивших ста­рую вырубку. Слой снега подо мной достигал почти метровой толщины. Выбравшись на небольшую про­галину среди этих дебрей, я натолкнулся на улику, указывавшую на недавнее присутствие серого соро­копута и его удачную охоту. Не успевший до конца замёрзнуть окровавленный костный остаток тушки мелкой птички с несколькими вымазанными кровью пёрышками был наколот на короткий (5 см) сучок невысокого куста. Наколов жертву на ветку, сорокопут расклёвывал её на полутораметровой высоте. Ниже, на снегу, ветер раздувал россыпь перьев, как махо­вых, так и контурных и пуховых, имевших зеленовато­желтоватый оттенок. Маховые пёрышки были малы, птичка явно была мельче воробья; скорее всего, это могла быть мелкая синичка или королёк. Точно опре­делить жертву я, к сожалению, не смог.
С окончанием зимы, когда солнце заметно под­нимется и начнёт греть по­весеннему, наш разбой­ник буквально преображается. В жизни сорокопута наступает весна!

Начало марта. Раннее утро. Безлесные холмы, покрытые панцирем наста, простираются до горизон­та. Между ними в низинах краснеют заросли тальника, нередки берёзовые и осиновые перелески. Всё это залито восходящим солнцем. Никакого ветра. Тихо и по­зимнему морозно. Лес ещё не наполнен голоса­ми птиц: перелётных ещё нет, а для осёдлых как­то рановато. Только кое­где услышишь пробу голоса тетерева или робкую песенку обыкновенной овсянки.
Единственный голос, который слышится отчётливо, доносится из заболоченного ивняка. Там, на макуш­ке одной из молодых осин, торчащих из кустарника, на фоне голубого неба даже невооружённым гла­зом можно увидеть прекрасно освещённое солнцем белоснежное оперение первого певца. Подставив грудь солнцу, весну в этих краях начинает большой сорокопут. Поёт он уже с конца февраля, благо стоят погожие дни. И каждое утро, когда я бывал в этих мес­тах, я встречал белоснежного певца. Он садился на вершины разных деревьев, но особенно любил петь с макушек лип и тополей, которые стояли на высоком холме, где некогда была деревня.
Пение сорокопута оригинально, и его невозможно спутать с пением других птиц. На первый взгляд это несвязный набор трескучих, свистящих и шипящих звуков. Но когда вслушиваешься, начинаешь пони­мать, что это и есть та самая неповторимая песня этого, в общем­то, неумелого певца. Особенно приятно слышать её в дни первого весеннего тепла, когда природа ещё не проснулась после зимнего сна. В звуках песни слышны короткие отрывистые, как у трясогузки, «псюить», сдавленное журчанье, скрипучее «уить­уить», сухой треск. Сорокопут, по­видимому, способен имитировать разные звуки. В их набор входит что­то похожее на козье блеяние «мее­-мее», треск дрозда­рябинника, «чжа» пухляка, сви­стящее «тю», похожее на голос пеночки. При этом, преображается даже сам певец. У него совершенно исчезает привычный разбойничий имидж. Сорокопут теперь полон какого­то неестественного, необыкно­венно нежного обаяния. Пёрышки во время пения на голове поднимаются, отчего та кажется больше, но особенно раздувается горло певца. Освещённый мартовским солнцем, белоснежный охотник вели­колепен, а его невнятная, не имеющая ни конца, ни начала своеобразная песня самым прекрасным образом дополняет великолепие пробуждающейся весенней природы открытых русских ландшафтов.
Таков он – длиннохвостый охотник­одиночка с раз­бойничьей маской на «лице», житель всей северной Евразии, коротающий вместе с нами суровые зимы и покидающий наши края с настоящим приходом весны. Вид этот всюду редок, а потому занесён в Красную книгу Российской Федерации. Большой сорокопут гнездится и в средней полосе России, а потому, если повезет, увидеть его у нас можно и летом. С приходом осени, когда эти северные кочев­ники начнут свои сезонные перемещения и станут попадаться на глаза гораздо чаще, мы имеем боль­ше возможностей познакомиться не только с самим сорокопутом, но и с его неповторимыми и яркими талантами, присущими только ему одному.